Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

___________________________________________________________________________________________________________________________________________

There’s gold, and it’s haunting and haunting;
It’s luring me on as of old;
Yet it isn’t the gold that I’m wanting
So much as just finding the gold

Robert W. Service, The Spell of the Yukon
___________________________________________________________________________________________________________________________________________
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:49 

Воннегут

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Мы с Рези брели обратно в мою крысиную мансарду, рассматривая в
витринах мебель, выпивая здесь и там. В одном из баров Рези пошла в дамскую
комнату, оставив меня одного. Один из посетителей заговорил со мной.
- Вы знаете, чем отвечать коммунизму? - спросил он.
- Нет, - сказал я.
- Моральным перевооружением.
- Что это, черт возьми? - сказал я.
- Это движение.
- В каком направлении?
- Движение Морального Перевооружения предполагает абсолютную
честность, абсолютную чистоту, абсолютное бескорыстие и абсолютную любовь.
- Я искренне желаю вам всех благ, - сказал я.
В другом баре мы встретили человека, который утверждал, что может
удовлетворить, полностью удовлетворить за ночь семь совершенно разных
женщин.
- Я имею в виду действительно разных, - сказал он.
О Боже, что за жизнь люди пытаются вести.
О Боже, куда это их заведет!

@настроение: внезапно прекрасное

17:30 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone

Если вы думаете что вы чтото контролируете в этом мир, тов ы очень сильно заблуждаетесь!!да! Ебаные растения! Ненавижу вас! Никаких меристем не существует, и ситовидных трубок, и перфораций похожих на ситечки тоже! Это все ваши европеоидно-староримские бредни, а мы даосы знаем лучше! Да! чтоб мама ваша приходила домой каждый день за минуту до того как вы утопите окурки в туалете!! я сижу тут как дебил плююсь в вас своими бреднями, и вы думаете что я неудачник? Ха!! а воти хрен вам!! продерите свои глаза и увидьте, долбокряки здесь, рядом с вами, и они засушат искурят ваш мозг пока вы бездействуете! ХВАТИТ ПЛАКАТЬ И ЖРАТЬ И РЖАТЬ!! ИДИ УЧИТЬСЯ ТУПОЙ ОВОЩ!!


21:23 

если убрать все постороннее...

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone

...то чувствую себя примерно так:


@настроение: любите матанализ?

@темы: просветление

00:35 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Много работы. Две прививки. Усталость, ночь, английский. Закончите предложение - несмотря на то, что в данном ареале много кузнечиков...
За ними сложно установить наблюдение из-за суровых погодных условий.
Мне восемнадцать лет. Сейчас час ночи. Чем я занимаюсь.

18:18 

12.

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Луис стоял по колено в траве и смотрел, как горел дом. Внутри горела она, вместе с ее презрением, вместе с ее нетерпимостью и ненавистью.
Она не любила долгих предисловий, витиеватых речей и робких мужчин. Она вообще мало что любила в своей жизни, но уж если ей случалось полюбить, то ее любовь сжирала все – и честность, и уважение, и достоинство. В семнадцать лет она влюбилась в матадора из Мехико и сбежала с ним из асьенды, в которой родилась и работала. После этого асьендадо вышвырнул из дому ее родителей, она никогда их больше не видела. Через месяц матадор исчез и она осталась на улице. Ей негде было жить - она скорее бы съела собственную руку, нежели вернулась к родителям. Человек привыкает ко всему, и ее ненависть обильно заколосилась на плодородных почвах гордыни.
Луис поежился от ветра. Муравьи ползали по его кедам.
Он не мог верить в то, что мать любила этого матадора. Он знал, что это так, но не мог в это верить. Ее любовь к младшему сыну, Фелицио, была сама собой разумеющейся, но ведь он был ее, плоть от плоти. Она любила его какой-то отчаянной, собачьей любовью. С ним она улыбалась и хохотала. Надевала на его день рождения красное свадебное платье, которое трещало на ней. Луис видал, в чем заключалось ее счастье. После смерти отца она стала счастливее, чем когда-либо на его памяти.
Луис помнил глаза Фелицио – черные, блестящие, широко посаженные. Они сидели на скамейке возле дома в тот день, когда мать заболела и не могла отвести Фелицио в школу, и он заглядывал Луису в глаза с затаенным страхом, надеясь, что все-таки мать встанет и все будет как обычно. Из его глаз глядел любопытный трепетный зверь.
Фелицио был больше похож на мать; он был смуглым, изящным, кудрявым. По вечерам, играя с ней в мяч, он бешено носился вокруг и резко останавливался в клубах пыли, наизготовку, следя за ее движениями, сильный и по-юношески угловатый, как детеныш пантеры. А Паула смотрела на него с довольным прищуром матери-кошки, ее раскосые глаза, гордый индейский нос и коричневая кожа так вписывали ее в пейзаж, что Луис даже испытывал смутное отчаяние - он был так неисправимо далек от ее мира – животного мира. Отец тоже чувствовал это; но он умер раньше, чем Луис научился выстраивать свои мысли в нужном порядке. Луису казалось, что отец тогда говорил себе – гордись, что ты не такой, как она, ты нормальный человек.
Дом хрипел, объятый огнем, а вокруг колыхалась трава. Она всегда колыхалась именно так; она бывала только такой. Она колыхалась так миллионы лет.
Отец встретил мать, когда она работала официанткой в какой-то забегаловке, и совершил самую большую в своей жизни ошибку - предложил ей выйти замуж. Она все еще страдала по своему матадору, и нельзя описать словами презрение, которое она испытывала к неказистому работящему горожанину, да еще и белому.
Почему же она вышла за него – для Луиса оставалось загадкой. Она никогда не выказывала к нему никакой любви, скорее принимала его как неизбежное проклятие судьбы. Отец умер от рака легких. Он дымил, как паровоз, а на буйную ярость некурящей матери реагировал очень меланхолично. Для нее это был еще один повод обласкать его, не только во время болезни, но и после смерти. Луис пережил его смерть остро, но быстро, как все дети переживают страшное и необъяснимое. Он мучился щемящим страхом перед будущим. Отец был большим, светлым, мягким и сильным одновременно, вечно и безусловно понимающим, как большая белая подушка. Когда его не стало, мир переменился и стал в целом темнее, горячее и резче, и Луис больше ни разу не был на первом плане – с появлением брата и уходом отца.
Луис шел по шоссе. В этой части штата можно было не опасаться, что тебя собьет машина. Здесь ничего, в общем-то, не происходило, и вряд ли этому когда-нибудь суждено перемениться. По этому шоссе Луис ходил миллионы раз. Оно соединяло все точки деятельности – школа, супермаркет, автомастерская, где отец работал в полсмены. Раз в год здесь случались миграции туристов, мимолетные и тоскливые. Тоскливые для Паулы и Луиса; Фелицио был еще слишком мал, а отец не мог тоску себе позволить.
Таким Фелицио и остался в памяти Луиса. Сильный, угловатый, не успевший развернуться во весь рост – слишком маленький. Всегда неизменно слишком маленький – чтобы скорбеть об отце, чтобы смягчать острые углы материной натуры, чтобы осмелиться и поддержать брата. Когда его сбила машина, он стал еще меньше и еще угловатей. Вид мертвого ребенка всегда неестественен. Он пронзил Луиса до глубины души, когда он стоял на этом самом шоссе и глядел на худое вывернутое тельце брата.
Когда Паула в первый раз вернулась от врача, была странной – такой же резкой, как обычно, но при этом порывисто немногословной. Ее манеры изменились, не в худшую и не в лучшую сторону. Раньше ее речь была тяжеловесно грубовата, голос меланхоличен; она оживлялась рядом с Фелицио, или же когда язвила – а язвила беспощадно. Насмешливость была ее страшнейшим оружием, по крайней мере, оно неизбежно поражало всех, кто попадался ей на глаза. Луис же знал, что под этим кроется твердость, каменное упорство, куда более мощное и неумолимое.
Но она начала ощутимо замыкаться в себе, когда узнала, сколько ей осталось. У нее был диабет, но она ни в чем себе не отказывала. Луис мало что в этом понимал, возможно, от неожиданности и ужаса он просто не желал знать, что с ней происходит. Он знал одно – ей надо делать инъекции, а она отказалась.
Над полем висел мутный оранжево-синий закат, и клубы дыма катились в сторону Оклахомы. Луис обернулся на ходу – дом пылал, и перекладины потолка уже обрушились вниз. Он нес с собой рюкзак с документами и деньгами.
Она говорила с ним во время болезни единственный раз; сначала смотрела себе на колени, а потом подняла на Луиса взгляд и сказала: «А с кем мне жить, с тобой, что ли?». Он собирался сказать, что она сама подожгла дом в истерике. Она была широко известна в округе, и ему поверили бы безоговорочно. А дом все горел и горел и почему-то совсем не тянул к себе взгляд, как будто его уже не было, как будто на его месте жила лишь жесткая запутанная колышущаяся трава. Когда Луис вздохнул, у него затрепетали ноздри; дом растворился в дыму и слился со степью.
Он любил брата, исподволь, в некотором странном смысле. Порой зависть поднималась из глубины, взбаламученная насмешкой Паулы или ее излюбленными «сравнениями»; вообще это в натуре испанских женщин – говорить начистоту. То есть это она сама так называла эту милую манеру. Скорее это можно было охарактеризовать как «бесцеремонность». И порой Луису отчаянно хотелось оказаться на месте Фелицио. Но эти порывы прошли, и во многом благодаря его собственным усилиям. Он хотел иметь брата и хотел быть с ним близок, но попытки сдружиться разбивались, как горох о стену – над ними надзирала мать, которой не хотелось, чтобы «мягкотелый папин сынок» Луис имел на ее любимца хоть какое-то влияние. Можно было предположить, что она вырастила бы из Фелицио матадора, такого же, как тот, кого она потеряла. Но Фелицио рос подкаблучником. Красивым безвольным обожателем собственной величественной матери.
Через неделю Луис сидел на террасе гостиницы в Веге и завтракал яичницей с эспрессо. Город был удивительно тих в воскресное утро, город не желал просыпаться. Спала желтая пыль на улице, и сонно отблескивали оконные стекла. Ветра почти не было, и в кои-то веки синее небо не холодило своей недостижимостью. Хозяин гостиницы снимал со столов стулья, ставил на пол и до блеска натирал деревянные столешницы. Он попытался было разговориться с молодым постояльцем, но разговор раз за разом обрывался как-то сам собой. Хозяин испытывал муки совести от своего неумения развеселить юношу, и за работой неуютно поглядывал через плечо.
Луис думал, что, возможно, это к лучшему, что Фелицио умер маленьким. Если бы он вырос и дал матери осознать, что она воспитала его не так, она бы… Луис даже не мог предположить, что бы с ней стало. Она бы заставила их обоих жалеть, что они появились на свет.
О ее болезни не знал никто. Она умирала неделю, и Луис разучивался говорить. В конце концов, он похоронил ее так, как она сама бы хотела быть похороненной – в одиночестве и недосягаемости.
Луис встал, и это означало, что он уходит.
Выписывая его, хозяин нервно улыбался.
- Подпишите счет за телефонный звонок. Может, надо было позвать дочку, чтоб она вам накрыла, вы бы хоть развеселились.
- За кого вы меня принимаете, черт возьми?
Хозяин запричитал, путая денежные бумажки; его пухлые губы порхали, складывая английские слова на рычащий испанский манер.
Луис встряхнул головой и перевел взгляд себе под ноги; и вдруг пыльный деревянный пол под носками кед показался ему таким реальным, таким устрашающе реальным, что он замер, вперившись в него глазами, и не мог оторваться. Внезапно нахлынувшее ощущение здесь и сейчас, словно его включили, охватило его одним залпом, так что мир аж резанул по глазам; каждая пылинка, каждая щель, каждая шипящая в причитаниях мексиканца вонзилась в голову, как будто он никогда раньше ничего не видел и не слышал.
И через минуту все стихло. Солнечный свет клубился в распахнутом холле.

@музыка: Old Horned Sheep - To Drive The Cold Winter Away

20:33 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone

@настроение: пыщь, во имя Господа!

18:40 

19.

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Благородство и тонкость чувств вызывают почтение. Антуан де Сент-Экзюпери с его письмами так и встает перед глазами. Ртутные строки, изящные, но не слишком причудливые, чтобы быть невменяемыми, на хрупкой, как бисквит, писчей бумаге. Чистые листы на столе неизменно вызывают трепет. Стол наверняка стоит перед мансардным окном - чуть пыльная деревянная рама и стихийные мазки желтого света с ночной улицы. В комнате темновато, чтобы писать, но именно это делает процесс таинством. Слева камин, оранжевое пламя облизывает решетку, каскад уже запущен, полстраницы написано, и можно отпустить голову и руки на свободу. Уют сейчас привязывает к себе с нервным упорством. В комнате есть еще что-то позади, ближе к двери - теплая бесполая кровать мыслителя - но она погружена в шероховатую тьму. Внутри три ярких пятна - камин, отблески в окне и отблески в бокале. Жидкость кажется черной. Она уже не нужна. Никакое физическое воздействие сейчас не подогнало бы его.
Становится все темнее и темнее, пока ночь не вступает в свои права полностью. Небо за окном потеряло синий оттенок и стало непроницаемым. Он несется в потоке собственных - а может, и нет - слов, слоистых фраз и разворачивающихся идей, и его голова горит все жарче и жарче.
Из-за двери пробиваются странные звуки.
Где-то вдали по городу едет поезд. Его не слышно за глухим окном, но Антуан знает, что он там есть. Там ледяные влажные рельсы и грохот железа, а внутри так же тепло и желто горят окна.
Ночь снаружи совершенно недостижима для Антуана. Из коридора слышится тонкий деревянный стрекот. Антуан все пишет и пишет, и на молочной манжете появляется чернильная кромка. Он должен бы был быть снаружи, но он замурован в теплом доме. Он, безусловно, был бы лучше снаружи, чем внутри. Но он чувствует себя так, как будто он только что родился (на самом деле я только что его придумала) и нашел себя внутри скорлупы. Хотя птенцы разбивают скорлупу.
Шум за дверью становится все назойливей.
Его выносит с обрыва. Он откидывается на спинку стула и смотрит в темный потолок. Наступает момент прекращения, когда он подходит к краю собственного мира. Чтобы писать о том, что будет дальше, надо сначала это узнать. Он все время рвется обогнать самого себя.
Он вскакивает, истрепанный мыслями, и рывком открывает дверь.
Коридор еще контрастнее, чем его комната, и наполнен музыкой. Тут есть флейта и низкая скрипка, и ритуальный стрекот, и сиплый звон. Панели покрывает подземная пыль, и стены размеренно вздрагивают, уходя во тьму. У коридора нет конца. И тут Антуан понимает, что невозможно определить, откуда идет музыка, потому что она идет отовсюду. Коридор разветвляется вперед, назад, в другие комнаты. Все двери вокруг открыты, и музыка носится по дому, как носился бы ветер. Дом пронизан лестницами цвета морской волны, и у лестниц тоже нет конца. Антуан беспокойно озирается по сторонам, и видит миссис Барберри в ночной рубашке и с лампой в руке. Он смущенно опускает глаза, но она вовсе не смущена. Она почему-то стоит там. Весь дом вдруг наполнен людьми в исподнем, они снуют по нему, как будто у них много дел в такой час.
Лестницы цвета морской волны шахтами уходят вниз, бесконечно вниз, в глубины преисподней, и этот дом продолжается бесконечно, как ночной термитник.
Антуан оборачивается назад, в комнату. Она кажется совершенно крошечной по сравнению с черным чревом дома позади. Он протягивает руку и ставит ладонь на холодное стекло.

16:42 

20.

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Это была наша стоянка под белесым небом. Мы охотимся, женщины разводят костер, дети играют. Там я встретил одного человека с большим чувственным ртом. Я спросил у него, действительно ли он видит вещи.
Я читал Библию и никогда не мог подавить страха.
Я проснулся и бежал по Сен-Дени. Я бежал, не чуя ног, я чувствовал, как мне хочется выплюнуть горящие ошметки легких. Огромные клавиши стучали у меня в висках. Я думал только о том, как избежать своей участи.

[Период колебаний маятника не зависит от веса повешенного (равенство людей перед Богом)...]

Она была моей анимой - я где-то вычитал это слово. Не знаю, означает ли оно на самом деле то, что я в него вкладываю, но это неважно. Я бегу, потому что уже объявил, что не буду думать по предписанию. Ее лицо стоит у меня перед глазами, пытливое, раскосое, на смазанном фоне пролетающих улиц.
Я догоняю мысль. У меня нервный тик. Я в своих брюках как школьник, бегу мимо соборов по тысячелетней мостовой. Раньше я не осознавал, что когда-то их не было. Теперь я вижу за этим железную длань и стальную волю.
Есть вещи, которых не понять не только мне, но никому. Есть ненормальные вещи, которые не входят в спектр человеческого восприятия. Но мне страшно, потому что я узок, как десятилетний, потому что я только что понял это.
Она была живой и недалекой, она являлась ко мне во сне и делала такие вещи, в которых я не сознался бы даже родному брату. Я был принцем пыльных томов и трактатов и не осознавал этого элементарного факта, пока не увидел ее ноги в сырой земле, душистой и синеватой.
На мне как будто очки. Или солнца не было все это время? Я не знаю, который час и которое число. Сейчас я поспал на лавке, до этого я не спал двое суток.
Человек со ртом ответил тогда, что его глаза устроены так же, как мои, просто он знает, на что надо смотреть.
Я теперь тоже знаю. Нет никакого Бога, но его именем те, которые умеют видеть, смыкают свои железные пальцы на нашем горле.

Хей-хо!

Из кабака доносится рев.
Я все бы отдал, чтобы сейчас надраться, отдал бы новообретенное знание даром - думаю я. И знаю, что это не так.

Хей-хо!

Твори меня вновь.

13:40 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone

23:30 

(c) я не поняла, чей, но не в бровь, а в глаз

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
входит современный русский поэт
и всем своим видом демонстрирует
я – рубинштейн лев семёнович
я – айзенберг михаил натанович
я – гандлевский сергей маркович
я – кибиров тимур юрьевич
я – цветков алексей петрович
я – херсонский борис григорьевич
я – степанова мария михайловна
я – фанайлова елена николаевна
я – кузьмин дмитрий владимирович
я – емелин всеволод олегович
я – родионов андрей викторович
я – быков дмитрий львович
я – воденников дмитрий борисович
я – полозкова вера николаевна
и он кагбэ намекает нам
что пришёл к нам сюда ненадолго
снизошёл на минуточку со своих лучезарных небес
чтобы всем нам стало светлей теплей и добрей
и слону и даже маленькой улитке
так что успейте насладиться ясным взором моих неземных недреманных очей
и исходящих из них нетленных любви лучей
гулким звоном златоструйных моих речей
струящихся аки альпийский ручей
потому что скоро за мной прилетит межпланетный космический звездолёт
который кроме меня никого больше на борт к себе не возьмёт
вот он уже прилетел
скоро я улечу
я уже улетаю
всё
досвидос
лечу
улетел

23:44 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Давно меня здесь не было.

Твиттер очень развращает, надо признать. Сначала в нем не хватает места, потом привыкаешь, а теперь мне даже твиты в 140 знаков лень становится писать. Боюсь, что скоро мне станет совершенно необходим сервис с ограничением в одно слово; хотя там труднее быть оригинальным. Вообще за последние полгода я не писала ничего длиннее сообщения в соцсети, если не считать конспекта по биохимии.

На самом деле я очень рада, что за эти полгода от меня никто не отписался, хотя в моем блоге ровным счетом ничего интересного не происходит. То есть вообще ничего не происходит. В прошлом году я поглощала книги и смотрела авторское кино сутками и ходила на показы Иногокино и на концерты и в прочие места конгрегации молодых и талантливых, дерзких и сексуальных, а теперь прихожу домой из Универа и сажусь сидеть на балконе в тишине и просиживаю часами. Мне стало очень нравиться в университетском гербарии. Там тихо и темно и древние деревянные шкафы с растениями и ботаническими вестниками от 1900 года. Хотя Яна жалуется, что там бывает слишком безлюдно.

В этом году Универ снабжает нас практикой в городе, но рука по-прежнему помнит тяжесть весла! Я устроила себе офигенный пятнадцатимесячный нон-стоп учебы из-за трехкратной пересдачи органической химии, до сих пор передергивает, как вспомню, а также из-за того, что в единственный законный месяц каникул по доброй воле уезжаю на Белое море с кафедрой работать.

И, помимо всех этих очень важных фактов - если верить показателям рулетки, за этот год я уменьшилась на два сантиметра. Теперь я гордых 165 сантиметров росту. И это отодвигает мой идеальный вес на два килограмма, такое попадалово.

Также из интересного у меня обнаружившаяся внезапная способность злить дебилов. Для этого, как выяснилось, не нужно прибегать ни к каким ухищрениям - я просто веду себя абсолютно нормально, а они все делают сами. Когда дебилы бесятся это вообще просто праздник какой-то. Но что приятнее всего, так это то, что совесть чиста. Никаких провокаций. Теперь мне для полного счастья бы еще по волшебству перестать интересоваться политикой.

21:54 

Я танцевала с Ником Кейвом

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Это было вчера, а сегодня я проторчала в ГАИ весь день, получая права; но оно и к лучшему, страсти немного поулеглись и я могу сказать нечто внятное.

Он моя тотальная любовь уже три года, и приезжал с Зе Бэд Сидз, в своей лирической ипостаси, два года назад, но тогда я узнала о концерте, когда билетов уже не осталось. Теперь сестра подарила мне и себе билеты на Гриндерман - те же люди, только альтернативно-панковая атмосфера. Не во всем, конечно... но баллады он не пел.

Он, наверное, наиболее демоническая личность на современной музыкальной арене. В интернете даже утверждают, что им пугают детей, хотя это довольно шаткое утверждение. Известен он стал после тридцати лет, а сейчас ему, кажется, пятьдесят три, но он как будто бы не стареет вообще. У нас были билеты в партер, но я пошла в яму и пролезла в первый ряд прямо посередине перед ним. Ощутила в таком положении, как глубоко сидит жажда идолопоклонства... это просто нечто. Когда человек в двух метрах прямо над тобой в море безумных воплей и грохота, это просто вакханалия. Руки сами к нему тянутся. Он и сам, конечно, располагает к этому со своей шаманской манерой поведения, и кажется, с наркотиками он вовсе не завязал, в общем, все было традиционно - черный костюм, белая рубашка, черные патлы, короткие баки. Впалые щеки, наркоманские глаза, тощие ноги - трэйдмарка еще с девяностых. Пожал мне руку - абсолютно мокрая худая сильная рука. Такая же, как у всех.

Он скакал, стонал, благодарил, хватал себя за причинные места, ронял гитару, ронял синтезатор, расписывался, шептал по секрету слушателям в яме. А потом он сказал - why dont you come up here on stage, и человек десять молодых и веселых влезли по колонкам на сцену. Я заорала, на мне было платье до пола, которое я завязала узлом, и меня подсадили. Охранник меня схватил, но я вывернулась. Черт знает что такое!..

А со сцены он стал обычным человеком. Примерно настолько же реальным, как университетский проф - окруженныый ореолом, но человеческим ореолом. И под любимую похабную The Little Empty Boat мы танцевали и орали на сцене Октябрьского, и безумный бородатый Эллис скакал вокруг с маракасами. Там же на сцене я встретилась с некоторыми знакомыми. Такого отрыва у меня еще не было. Единственное, что огорчает - что концерт позади, а роспись на руке смоется.





"Посрать, что мне уже 50. Помню, что когда мне исполнился полтинник, я сказал: «Ну и что». Люди, как мне кажется, чувствуют себя старыми во многом потому, что постоянно говорят себе: «Ой, мне уже за сорок, ой, мне уже под пятьдесят, ой я разменял шестой десяток». С другой стороны, в пятьдесят лет я впервые задумался о том, что мне пора на покой — получить наградную грамоту и именные золотые часы за беспорочную службу. Но часы пока подождут. Кое-что я все-таки еще недоделал"

@настроение: Сломать пианино сложнее, чем сломать гитару. Зато пианино дольше горит.

22:15 

22.

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Каков этот день по
сравнению с предыдущим?
Самое нужное можно написать и в темноте:
Я надеюсь, ты придешь на мои похороны.
Конечно, я еще жива, но после смерти приглашать будет несколько несподручно
Мне приснилась твоя рука на белой мостовой Помпеи
как загорелая змея
Подумай, как легко дышится под пожарной сигнализацией
Как легко дышится под водой во время шторма
Как легко плачется когда держишь на руках вышедшего из тебя ребенка
а почему только тогда?
Я пишу письмо два часа, начиная в 17 20
от себя из 17 20 себе в 19 20
ведь что бы я ни написала, это будет как цветная фотография сгоревшей картины
Но я предоставлю тебе лучшее:
искусственность искусства и единство одиночества.
Волна поднимается, бьет и пропадает;
давай как два трупа полежим рядом под тридцатью футами пыли.
Увидеть что-то целиком значит познать это снаружи и внутри
то есть после смерти может быть я начну писать по-настоящему хорошие стихи
видишь ли, бывают действительно ужасные вещи –
один номер газеты содержит больше информации,
чем человек из шестнадцатого века мог бы узнать за всю свою жизнь,
а за всю жизнь нельзя прочесть более ста пятидесяти тысяч книг.
Так вот, мы с тобой стоим на берегу моря.
С одной стороны вулканический пепел,
а с другой волны
и нет никакой разницы

02:27 

Руссо туристо облико морале

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Мы попали в Италию через аэропорт Мальпенса в Милане. Что больше всего потрясает поначалу – это палитра. Россия на редкость бедна цветом, даже ее север. Я родилась в Балаклаве и итальянская природа была мне совершенно родная; сухие сорок градусов Цельсия, стрекот цикад, высочайшее синейшее небо, рыжие и песчаные каменные дома, горячие булыжные мостовые, цветные деревянные ставни – южный обычай, не закрываешь окна, закрываешь ставни, оранжевые черепичные крыши, зеленейшие пинии, бананы, цитрусы, финики, персики, инжир и пахнущие жареной рыбой олеандры. Огромная масса цветов в кашпо на балконах и заросли плюща. Синие очертания гор вдали и, позже, бирюзово-пенное Тирренское море – это уже вообще вне всякого словесного описания. В Милане я увидела первый в своей жизни готический собор. Дуомо дель Милано – образец так называемой пламенеющей готики из белого мрамора и третий по величине собор в мире, и заложен он был в четырнадцатом веке. Новодел по римским меркам, он меня просто ошеломил. Это безумное ощущение – идти по улице и после поворота в конце ее видеть что-то.



Что-то такое, как Дуомо дель Милано или Санта Мария дель Фьоре во Флоренции, или Колизей, или Пантеон.

Колизей на фоне неба, в конце улицы. Ржаво-травертиновые арки внешнего кольца, распределенные по ордерам – снизу ионический, дальше дорический и коринфский, четвертый этаж колонн не имеет. Колизей горел, разрушался из религиозных соображений, семь веков использовался как общественная камнеломня, пока не был объявлен местом мученичества. Все тлен. Он стоит уже тысячи лет, и будет стоять, когда мои праправнуки будут тысячу лет как мертвы. НЕТ НИЧЕГО сильнее времени. Поэтому Питер по возвращению кажется младенцем. Поэтому все дороги ведут в Рим.

Рим.



Мы жили в трех шагах от железнодорожного вокзала Термини, прямо напротив церкви Санта Мария Маджоре. Говорят, что пятого августа 352 года на холме Эсквилин выпал снег, и папа Либерий очертил на нем круг, где будет построена базилика. Каждый год пятого августа прихожан осыпают белыми лепестками, а на площади проводят торжества.

Раньше я с чрезвычайным скепсисом относилась к антропоцентризму. Я никогда не думала, что человек может сотворить что-то, что будет иметь хоть какое-то значение в большом мире, который существовал без нас, и будет существовать, когда нас не станет, и будет существовать всегда без всякой разницы.

Но пребывая в Риме, я трепещу перед ликом этого потрясающего чуда, которое есть человеческая цивилизация – тысячи лет, тысячи воздвигнутых храмов, тысячи войн, тысячи возделанных полей, миллиарды смертей и новых рождений, нательных крестов, молитв, предательств и покаяний, и все это осталось в земле, под ногами, в культурном слое, уходит вниз на десять, двадцать, тридцать и сорок метров, доходя до тысячного года до нашей эры; но самое главное, что все эти люди породили меня. Все – пахарь, рыбак, воин, священник, трибун, сенатор, художник, мореплаватель, апостол, император, полководец, скульптор, Иуда, Христос – все они мои предки, без исключения и единственные, плоть от моей плоти. Я так же несу ответственность за все, что произошло за время существования человечества, я от него не абстрагируюсь. Я обнимаю портик Колизея и колонну Пантеона и чувствую, что моя любовь к нему не безответна. Я в Риме, как будто вернувшись в колыбель из детского дома, не могу найти слов, чтобы описать свои чувства.

Мы гуляли по римскому Форуму, когда уже темнело, и, несмотря на широченную Фори Империали за спиной и несущиеся по ней машины, от него веет тишиной. По нему ходили Гай Юлий и божественный Август, Клеопатра и Тит Ливий, Тиберий и Калигула, и кажется, что можно просто моргнуть и увидеть, как из развалин поднимаются стены, по узким улицам начинают ходить люди, в треножниках загораются огни. Рим – памятник каждой эпохе существования человеческого мира, каждому году. Не было ночи, чтобы мы не выпивали бутылку вина за Вечный Город, в свою очередь оставляя ему часть себя самих, добавляя себя в его наследие. Рим – столица мира, его бьющееся сердце. Рим привязал меня к себе навечно. Посреди Белого моря я чувствовала его тепло внутри.



Об этом невозможно говорить, об этом можно только написать, потому что это слишком животрепещуще для устного слова; в неостановимом потоке восторженных фраз и междометий сразу после приезда я даже не смогла бы донести это глубочайшее, религиозное по своей сути чувство, которое внушил мне этот город.

Даже помимо Ватикана. Собор Святого Петра – столица христианского мира, невероятное по своей мощи заявление, бесподобная демонстрация власти церкви, построенная и наполненная сокровищами из всех подвластных стран, украшенная ободранной с языческих храмов бронзой и медью. Музеи Ватикана, построенные величайшими архитекторами рода человеческого, после Сан Пьетро и по пути в Сикстинскую капеллу, так потрясли мозг, что под конец уже просто кружилась голова. Это невозможно вобрать в себя, хотя бы потому, что на это было положено столько тысяч жизней; одному человеку не под силу это понять. Когда ты заходишь в Сикстинскую капеллу, ты вдыхаешь, задираешь голову и выдохнуть уже не можешь. На входе стоят специальные люди, которые вежливо хлопают тебя по плечу и просят отодвинуться в сторону. Любой видел фотографии потолка капеллы, но по фотографии не понять, как эти фигуры буквально выпадают на тебя, когда ты стоишь там внизу, в двадцати метрах; периодически по часовне прокатывается бессловное «ш-ш-ш», и толпа утихомиривается.





Замок Сан Анжело соединен с Ватиканом пасетто, и был изначально мавзолеем, который возвел Адриан во втором веке нашей эры для себя и своей семьи, после он был замком, резиденцией пап и их сокровищницей, затем тюрьмой, теперь же это музей и место, откуда открывается потрясающая панорама Рима. Согласно преданию, в 590 г., во время эпидемии чумы, на вершину крепости опустился архангел Михаил и вложил меч в ножны, что означало, что гнев Божий успокоен, и чума закончилась.

Адриан у Маргарет Юрсенар пишет в своих Записках, что можно познать мир тремя способами – познать себя, познать других людей и познать книги. Он явно упустил познание места. Если совершенство достижимо в этом мире, то оно достигнуто во фресках Микеланджело, картинах Рафаэля и скульптурах Челлини. Статуя Персея, отрубающего голову Медузе, на пьяцца делла Синьориа во Флоренции – самое настоящее совершенство красоты, формы и эмоции. Меня никогда раньше не восхищала скульптура. Все это нужно видеть своими глазами.

Мы направились гулять от фонтана ди Треви к Пантеону. Ты идешь по шумному ночному Риму, залитому желтым светом, потом улица поворачивает – классика жанра – и в конце ее виднеется ОН. Край его колоннады и фронтон: М. AGRIPPA L F COS TERTIUM FECIT, белый в свете полной луны, на фоне черного южного ночного неба. Трудно представить себе, какое впечатление он оказывал на пленных галльских вождей, живших в мазанках в лесу. Трудно описать, какое впечатление он произвел на меня.

Двое русских на площади передо мной стоят, глядя на Пантеон.



– Это пиздец.

– Нет, это пиздец.

– Нет, это просто пиздец.

Изнутри налепленная христианская символика выглядит искусственно и невероятно неуместно. Внутри похоронен Рафаэль, а еще говорят, что когда в Риме идет снег, нет ничего красивее снега, падающего через отверстие в куполе Пантеона.

В последний день вечером мы слушали оперу под открытым небом. Это был самый волшебный европеоидный вечер в Риме. Первая часть проходила у фонтана Треви, вторая на Скала ди Спанья, и, в общем, это невозможно описать. Как и все подобные вещи, вроде ночного распития шампанского на берегу Арно, завтрака каппучино и круассаном в баре под песни просыпающегося Рима или оливково-винного ужина на балконе хостела, свесив ноги и глядя на Млечный путь. Я плакала просто оттого, что такое бывает на свете. Я не понимаю, как можно быть печальным, когда ты знаешь, что такое бывает.

Мы побывали в Колизее, на Палатинском холме, прошли по крестному ходу там, где Святой Петр сидел в темнице, прошли по Виа Сакра, самой древней улице в мире, прошли по Цирко Массимо мимо терм Каракаллы и акведуков, припали к мостовой Аппиевой дороги, по которой легионы еще в двухсотом году до нашей эры ходили в Азию, мы побывали в Ватикане, в музее античности, на Изоля де Тиберина, мы обошли все культурные кварталы исторического центра, включая пьяццы Венеции и Испании, улицу четырех фонтанов, парк Квиринала и мосты через Тибр. Мы не увидели и сотой доли.

Когда я размышляю об этой поездке, мне кажется, что она длилась никак не меньше месяца, а ведь это были всего десять дней. Эти десять дней перевернули что-то внутри меня, вселились в мои внутренности. Мне кажется, я продала душу Риму, без всякого сопротивления. Рим теперь всегда со мной, но в ответ и я должна буду быть всегда с Римом.


21:18 

Исповедь номер один.

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
С алкоголем у меня долгие и сложные отношения; я питаю к нему нежную неистребимую любовь, ведь алкоголь - это одно из самых классных изобретений человечества.

Можно готовить коктейли из водки, текилы и рома в маргаритных бокалах и кидать в них оливки, можно пить в жару джин тоник, можно под Аллена распивать зимним вечером бейлис со льдом и шеридан с вишенкой, можно заказывать темное Крушовице, или вишневый эль, или Лондон Прайд с друзьями в набитом футбольном пабе под Голуаз. И можно по-американски запихивать половину лайма в горлышко бутылки мексиканского светлого и пить его на пляже под косяк - да даже можно Карлсберг в банке в темном вагоне скоростной электрички в Швеции с украденным из отеля бутербродом с колбасой.

Можно греть в руке рюмку трофейного коньяка после трехчасового лыжного забега по минус двадцати в середине января. Можно водить знакомство с абсентом и жечь демерару в ложке, сидя в халате за партией в шахматы. Можно варить глинтвейн на кухне в общежитии и пить его ночью на лестнице. Можно пенить розовое шампанское под мостом Петропавловской крепости. И я с радостью все это делаю.

Но, как все уже догадались, тут не хватает одного, самого главного героя.
Опасно как раз то, что мы так любим, что можем потреблять без меры. Вино для меня опасность номер один. Рождение в винном месте и винолюбивая семья закодировала мой мозг. Я недавно с некоторым шоком обнаружила, что когда ко мне приходят гости, они обычно лицезреют в дверном проеме растрепанную меня в халате с бокалом вина в руке. У некоторых людей, наверное, уже сложилось впечатление, что я так провожу весь свой досуг.

Потому что с вином можно хватать корзину клубники, прыгать в машину и вместо университета летом ехать в какое-нибудь поместье за городом и лежать там на траве, пялясь на облака и делая вид, что сигары для тебя не слишком крепкие, совсем как Себастьян и Чарльз у Ивлина Во; или можно, совсем как я, купить в римской лавке бутылку Вальполичеллы и не купить штопор, открывать ее ключами и зубной щеткой и на следующий день, переезжая в другой отель, идти пешком по утреннему Риму в сарафане, с чемоданом и открытой недопитой бутылкой в руке.

Ну и, конечно, вечером на кухне в Питере стоя пить красное сухое с прусским сыром, или запивать Рубином Херсонеса жареные грибы на веранде в Крыму летней ночью. Или с триумфальным выражением лица доставать с приходом гостей пыльную темную бутылку из решетки.
Потому что делать все это, согласитесь, можно только с вином.

И вчера вечером на семейном ужине с друзьями я без всякого подозрения выдула почти бутылку молодого красного, и меня почему-то вынесло с ногами. Придя домой, я заснула, едва легла в постель, причем я плохо помню, что происходило перед этим. Через три часа я проснулась в темноте взмокшая в безумном кубле простыней с наушниками, обмотавшимися вокруг шеи - откуда они взялись, я не знаю - абсолютно трезвая и с диким сушняком.
В четыре утра я сижу голая в темной комнате, пью холодную водичку и думаю о том, что через два часа прозвонит будильник и надо идти на четыре пары в университет.

С алкоголем я встречаюсь гораздо чаще, чем это принято думать, и с кофе тоже.
Кофе - это тема для другой эпопеи, тоже очень эстетической.



Вообще я в попытках преодолеть ужасный тяжелейший шок после прочтения последней главы Божественного Клавдия. Сегодня какой-то совершенно безумный день, начиная с отсутствия сна и похмелья в университете. Буду читать Тита Ливия. Его целых пять тысяч страниц в электронной книжке, следующий шок будет по крайней мере через месяц.

@музыка: the kooks - do you love me still?

23:41 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Опушка - и развилка двух дорог.
Я выбирал с великой неохотой,
Но выбрать сразу две никак не мог
И просеку, которой пренебрег,
Глазами пробежал до поворота.

Вторая - та, которую избрал, -
Нетоптаной травою привлекала:
Примять ее - цель выше всех похвал,
Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,
Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой -
И выбор, всю печаль его, смягчали.
Неизбранная, час пробьет и твой!
Но, помня, как извилист путь любой,
Я на развилку, знал, вернусь едва ли.

И если станет жить невмоготу,
Я вспомню давний выбор поневоле:
Развилка двух дорог - я выбрал ту,
Где путников обходишь за версту.
Все остальное не играет роли.

Роберт Фрост - Неизбранная дорога

16:55 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Трудно мне понять, почему и как нужно любить всех людей.

То есть, то, что людей нужно принимать и прощать, как-то понятно интуитивно, но на деле мне это не удается. Это наводит на размышления о том, насколько вообще хорошо я знаю саму себя. Я знаю, что, буде ситуации случиться, я не поступлю с человеком очень жестоко. Но я вполне допускаю некоторые варианты, которые могут подпасть под категорию... средне жестоких. Я могу сгоряча сказать человеку, которому важно мое мнение, что он ничего из себя не представляет, например; и сгоряча не в смысле, что это преувеличение, а в смысле, что я дам этому выскользнуть изо рта. И мне как-то отчасти стыдно, а отчасти нет. Вот человек не сделал мне ничего такого плохого, что попало бы под радар большинства - не обманывал серьезно, не использовал корыстно, и так далее. Но я-то знаю, что использовал неосознанно, проецировал на меня роль защитницы, висел на мне якорем, не давая развиваться, подспудно манипулировал своими обидами, черпал из меня свежие силы своими непрерывными жалобами. С одной стороны, человек вроде как ни в коем случае не имел злого умысла все это делать. Но мне-то похер, по большому счету, с какими мотивами человек это делал, он это все равно делал. Все отвечают за базар.

Характер и нравственность, в моем твердом убеждении, непосредственно связаны с интеллектом. Глупый человек не бывает по-настоящему нравственным и волевым, так не бывает. Это самостоятельная материя, которая вырастает только из ума.

То есть, иначе говоря, мне очень близка позиция отождествления человека с его мозгом. (Если не можешь корень из ста назвать, то какой ты, в жопу, человек). Я сочувствую ничтожному, как сочувствовала бы собаке, в силу своих врожденных эмпатических навыков - то есть, если ему больно, холодно, голодно; во всем остальном у меня просто заканчивается ресурс, который я готова тратить.

Слишком много таких вокруг. С одной стороны, скорее всего, их так воспитали и они просто унаследовали эту традиционную схему "садист-мазохист" от своих родителей, как те - от своих, и так далее. Но у меня вызывает сомнения эта высокая всепрощательская позиция по отношению к жертвам - они не виноваты, у них так сложилось. Собственно, за какие такие этому угнетенному честь не быть ответственным целиком и полностью за свою жизнь, как ответственны другие, нормальные люди? Это как раз и есть дискриминация, права только вместе с обязанностями идут. В конце концов, что за хуйня эти рассуждения про то, что, мол, это социальные установки заставляют человека так себя вести, это гнет, а сам человек - он как дивная птица, только сними с него цепи и он полетит. Нихуя он не полетит, товарищи. Попробуйте как-нибудь сами и убедитесь.

Какая-то жалкость воспитания, именно русская жалкость во всем. Какое-то водянистое благородство, водянистая ответственность. Гневный телефонный разговор там, где я дала бы в морду. Какие-то трепыхания. Какая-то нихуянеспособность хоть что-то сделать со своей жизнью, что у тех, кто снизу, что у тех, кто сверху, на деле. Сорвите их с нагретого места - и никто ничего из себя не представляет.

Все это к чему. К тому, что мне стыдно, но слабые люди на короткой дистанции часто вызывают у меня не сожаление, а агрессию. Она не имеет никаких реальных проявлений, конечно, но тем не менее она есть во мне. Потому что я ситх не думаю, что характер и ум просто вот даются, кому даются. Люди ум растят, а характер закаляют, сознательно, всю жизнь, стремятся к развитию в первую очередь. Если ты всякий раз, когда у тебя возникает возможность поступить двояко, выбираешь, что попроще, то кто тебе потом виноват, реально? Лично мне отвратительны как ублюдочные эксплуататоры, так и тупоголовые жертвы. Я далека от виктим-блэйминга в нормативном контексте, но, честно говоря, предпочитаю держаться подальше от обоих классов с их ебучей картиной мира.

Намного честнее и короче сказали об этом Саймон и Гарфанкель: I'd rather be a hammer than a nail, if I could.. if I only could, I surely would.
Страшно стать жертвой, но страшно и стать эксплуататором. Поэтому я завязываю с обоими.

И перехожу вот к этому:



И вам того желаю!

Я обнаружила, что невзирая на мои старания, дневник не удалился, и снова возник лишь после нажатия кпонки "открыть". Как бы там ни было, я его закрыла от всего и вся, кроме вас, если вы это видите. Привет.

13:49 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Найдя для себя потрясающие труды Людвига Витгенштейна, сумела сформулировать, чем меня всегда смущала «Золотая ветвь» и вся классическая философская хронология развития мышления.
Меня всегда смутно раздражали формулировки в духе «древние греки верили, что, если побить в бубен, пойдет дождь». Такая самоуверенность, которая и у Фрезера тоже идет фоном, в виде прогрессивистской идеи. Магия и наука у него – две разных технологии, направленные на понимание механики законов мира и управление ими по собственному желанию, при этом магия – ложная технология, а наука – верная. Живучесть магии Фрезер объясняет тем, что рано или поздно, после многих повторений, ритуал демонстрирует свою эффективность. Но как могли Платон, Сократ и Аристотель не заметить, что за тысячи лет к жрецу дождя ходили перед сезоном дождей, а не во время засухи, и даже мысль поступать иначе никому не приходила в голову? Очевидно же, что они не верили в вызов дождя и что ритуал не был операцией, направленной на достижение фактического результата. «Целовать портрет возлюбленной. В основе этого, разумеется, лежит отнюдь не вера в некое определенное воздействие на изображаемый предмет. Такие действия направлены на удовлетворение какого-то желания и достигают этого. Или, скорее, они вообще ни на что не направлены: мы поступаем таким образом потому, что чувствуем удовлетворение”.
Витгенштейн объясняет тягу к магическому восприятию тем, что символизм по сути своей есть языковой феномен; и благодаря тому, что наше мышление завязано на языковые структуры, магические законы, описанные Фрезером, нам интуитивно понятны, несмотря на то, что мы дети научного века. Принципы сходства – похожие предметы имеют связь друг с другом, и заражения – предметы, соприкоснувшиеся однажды, продолжают быть связанными даже на расстоянии – работают в языке в форме синонимов, омонимов, идиом. Фрезер задает вопрос: почему немийский жрец в ритуале срезает золотую ветвь? – и отвечает: из-за страха перед духами умерших. Ничего рационального и научного в этом объяснении нет, и все же оно абсолютно понятно нам на интуитивном уровне.
Потому неубедительно выглядит идея о том, что магическое сознание, как научное, стремится познать мир, но терпит поражение из-за ложной «техники», и так же смешно выглядит метод сравнения «эффективностей» магии и науки по их результативности.
Витгенштейн не питал иллюзий относительно эпохи прогресса, в отличие от Фрезера. Но при том, как протекала его жизнь, не удивишься отсутствию восторженности. Ребенок одной из богатейших семей в Европе, второй по влиянию в Австрии после Ротшильдов, и ужасающей в смысле семейных отношений. Трое братьев покончили с собой. Один сбежал из дома, чтобы заниматься музыкой, но утонул, плавая на лодке, предположительно по собственному желанию. После того, как второй брат отравился, выяснилось, что он был гомосексуалом и отец запретил произносить его имя в доме. Третий застрелился на фронте. Людвиг полностью отказался от наследства и устраивал свою жизнь самостоятельно в академии и на подработке, с перерывом на офицерскую службу в Первую Мировую, работу в госпитале во Вторую Мировую и отшельническое обучение детей в австрийских деревнях. В конце концов он преподавал философию в Кембридже и о отзывался о ней, как о единственном занятии, которое дает ему полное умировторение.
И он неоднократно проводил аналогию между метафизикой и магическим мышлением.

Когда человек может вообразить, что в механизме в каком-то загадочном смысле содержатся уже все его возможные движения? Тогда, когда он философствует. А что приводит к тому, чтобы думать подобным образом? Тот способ, каким мы говорим о механизме. Мы говорим, например, что механизм имеет такие-то возможные движения… Возможные движения, что это такое?.. Это может быть что-то вроде тени настоящего движения… Когда мы занимаемся философией, мы подобны диким, первобытным людям, которые слышат выражения цивилизованных людей, интерпретируют их ошибочным образом и извлекают из них престранные выводы.



17:08 

You can't be half a gangster

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Я вообще не сериальный человек по современным меркам - у меня есть друзья, на чьем счету десятки. Мне до этого очень далеко.
Но если бы меня спросили о находке года, я бы не сомневалась ни секунды. Не могу не написать, потому что меня просто распирает от восхищения - Boardwalk Empire. HBO просто превосходит себя. Я узнала о ВЕ совсем недавно благодаря тамблеру и посмотрела все что уже снято, закончив ноздря в ноздрю с выходом последней серии последнего сезона.



В этой франшизе идеально все! Сценарий, кастинг, игра, сезонный сеттинг, операторская работа - все не в бровь, а в глаз. Это чувство счастья и оргазмического удовлетворения от безупречного скрипта - бесценно. Причем! После просмотра половины первого сезона я бросила было (где-то на пару недель), потому что почувствовала, что не будет хеппи энда, а персонажи меня очень зацепили. Я прочитала историю и продолжила смотреть, морально подготовившись.
HBO не страдает излишней любовью к своим персонажам, на чем они, поди, и сошлись с дедом Мартином. Но именно поэтому от их историй невозможно отлипнуть. Чем они живее, тем они более притягательны.

К тому же у меня есть два личных фактора интереса, я с детства люблю гангстерскую тему - Коппола, Скорсезе, Тарантино, Куросава и Балабанов у моей семьи самые главные режиссеры. И я знаю и люблю американскую историю, она была обязательна для меня в Техасе и живой интерес остался по сей день.

Что удивительно, русского фэндома BE я не вижу вообще, хотя рейтинг сериала высокий, высока оценка критиков и идет он с 2010 года.
Море признательности и любви Теренсу Винтеру и Скорсезе и пожелание продолжать в том же духе еще сто лет.



Cheers!


18:19 

It's cause we know what we want, and we don't mind being alone
Почти все фильмы, которые я смотрю, наталкивают меня на мысль о том, как мне не хватает тепла и природы. Классический питерский пейзаж - грязные серые холодные проспекты. Все детство на юге я могла выйти на улицу и оказаться в саду с орехами, вишнями, яблонями, в винограднике, на лугу, в поле, всегда светило солнце и с февраля до октября пели птицы. Я до сих пор имею ценный навык ухать голубем.
Часть берега лимана была заболочена, и ночью было за километры слышно кваканье лягушек. Под окнами моей спальни на первом этаже был старый пионник и неподалеку - заросли плюща, и по ночам летом там всегда гремели цикады. А спальня в мансарде, в "башне Джульетты", была у виноградников, и окно над кроватью выходило на скат крыши, по которому поднималась лоза. В августе можно было есть виноград, не вставая с постели, и собака прибегала под окно смотреть на меня грустными глазами. Хотя виноград в том конце рос винный и кисловатый.
Еще я помню, как мы однажды делали вино из жердели, это было просто за гранью добра и зла - топтать ее, у нее страшно колючие косточки и сок печет, попадая в каждую мелкую царапину. Вино получилось шмурдяком в лучших традициях - сладкое до ужаса. Вообще сладкие вина осуждаю.
Еще на греческом валу за чертой деревни я все время находила кости и черепа животных, и таскала их домой. Приходилось прятать их от мамы, потому что я была уверена, что в них трупный яд, и мама такого в доме не потерпит. На самом деле и самой было страшновато, но интерес был непреодолимо силен.

Galveston

главная